Подкаст «Дом Медитации»
Добро пожаловать в Дом Медитации! Здесь мы говорим на тему ментального здоровья и осознанности. Наши гости делятся советами и лайфхаками, как с помощью медитации и практик внутреннего развития замедляться, концентрироваться и расслабляться. Включаем осознанность в жизнь!
ИНТЕРВЬЮ
Рассказ «Консервация»
Я пишу цикл рассказов «Когда бабушка была жива», о разных судьбах женщин, в том числе о насилии над женщинами. И в каждом таком рассказе есть элементы магического реализма, и моя версия того, как бы моя бабушка проявляла себя в предложенных обстоятельствах. Первый свой рассказ выкладываю на ваш суд, пока идет суд на сестрами Хачатурян. Хочу, чтобы как можно больше женщин, моих soul sisters, задумались над тем, что происходит. Это не какая-то там посторонняя история. Это касается всех нас. Но сразу предупреждаю, рассказ очень тяжелый.
В окошке на минус первом этаже шел свет. Под ногами расстелилась крохотная кухня. Я смотрела, как она обдавала кипятком банки и закручивала крышки мощными руками. По ее лицу струился пот, она искусно выпускала дым, зажимая губами папироску. Баба Вова. Так ее звали дети нашего двора. На самом деле, ее звали Владилена, в честь Владимира Ильича Ленина, но Владиленой от нее и не пахло, ни Владой, ни даже Леной. Великанша с 42 размером ноги, с пальцами на ногах с мою ладонь, потрескавшимися пятками и желтыми ногтями. Она ходила босиком, и пепел падал прямо на пол. Вдруг вместе с потом по ее лицу скатилась слеза и упала в банку. Плюх. Я точно знаю. Я слышала. Она оглянулась по сторонам, не заметил ли кто. Я сделала 2 шага назад в темноту. Под моей ногой скрипнула сухая ветка и баба Вова заорала: «А, ну иди сюда!» Я хотела убежать, но стояла, словно пришпиленная. Она пошарила руками в темноте, схватила за ноги и втащила меня внутрь.
— Что надо? — спросила она.
— Я просто хотела вам сказать, — робким голосом отвечала я.
— Бабушка умерла? — перебила меня она,
— В том году. Я потому к вам не приходила, — продолжила я.
— Я знаю. Я ее уже закрутила, — завинчивая очередную банку, сказала баба Вова.
Я оглянулась. Мне всегда казалось, что у них в доме должно быть грязно. Пахло перегаром и сигаретным дымом, но в доме было чисто. Все было старое, обветшалое, но чистое. Жили они в полуподвальном помещении для дворничих.
— Сядь, — подвинула она мне табуретку, налила в стакан водки и протянула, — пей.
— Водка? — спросила я.
— Спирт, — баба Вова осушила стакан и посмотрела на меня стеклянным глазом, — разведенный.
Говорят, глаз ей выбил какой-то мужик по пьяни. Я съежилась. Я сегодня была на ринге. Там ее Саньке снесли голову, свернули. Я боялась смотреть ей в глаза. Я на Саньку поставила деньги. Много. Проиграла. Баба Вова отрезала ломоть хлеба, потерла чесноком корочку, потянула носом, оторвала кусок и протянула мне. Я все еще держала в руках стакан со спиртом, не решаясь выпить.
Саньку я знала с детства. Но с ним, как и с другими ее детьми, никто в нашем дворе не дружил. Неблагополучные. Утром баба Вова мела двор, днем — работала на ликеро-водочном, а после смены — шла мыть посуду в местную забегаловку. Собирала с тарелок объедки и несла домой, прокормить детей. У нее их было пятеро. Старшие близнецы: Лера с Валерой. Лера чудом попала в гимнастику, а там ее заприметил Гарри. Ему было 35, ей — 13. Он любил ее по-всякому, и как только ей стукнуло 18, женился и увез в Америку. Так что Лерка устроилась, а Валерка спился. В школу не ходил, читать не умел, помогал мужикам в гараже. Так его и звали: «Валерка принеси-подай». Средние Санька и Глеб. Глеб в 5 лет упал с качели. Это мы ее развинтили, и когда она описала солнышко вокруг своей оси, разлетелась на хрен. Стояли, мертвые от страха, под деревом, и смотрели, как он летит. Оземь. Плашмя. Мы разбежались как крысы и молча сидели по норам. Он сломал позвоночник. Умер быстро, не приходя в сознание, один. Мы ж убежали. А Санька стал боксером. Самым крутым в районе.
Моя бабушка одна жалела ее. В выходные жарила пирожки с печенью, клала в эмалированную миску, накрывала вафельным полотенцем и посылала меня к ним. В соседний дом. Я боялась бабу Вову. Подкрадывалась к двери, никогда не звонила, стояла подле, пока Баба Вова сама не открывала. Видно чувствовала запах. Брала и никогда не говорила спасибо. Я никак не могла понять, зачем бабушка посылает меня к ним. Но бабушка только кивала и говорила: «Вырастешь — поймешь».
Я выросла, бабушки уже год как не было, но я так и не поняла. В этой старой двухкомнатной квартире, чудом умещались они все. Спали на полу, раскатывали матрасы и ложились. Иначе, говорит, не помещались. Я залпом выпила. Меня мутило от запаха спирта и папирос. Отца у них не было. И дети были то ли от одного, то ли от всех разных отцов. Никто не знал. Младшая Тонька была чудной. Говорят, от того, что баба Вова сильно пила во время беременности. Однажды парни на площадке позвали Тоньку, напоили и попросили раздеться, она-глупая разделась и танцевала перед ними. А потом они ее все имели. По кругу. Тонька не плакала. Тонька только просила: «Не говорите Саньке. Он вас убьет. Его посадят. Мамка с ума сойдет». Тонька не плакала. Тонька приходила на площадку и в детском домике всем давала, а ей давали конфеты в ответ. Тоньке было двенадцать лет. Она любила ириски.
Баба Вова подлила мне спирта. Я машинально выпила. Я смотрела на банку в ее руках. Из нее на меня смотрел Санька. Махал рукой и улыбался. Вокруг лампочки на потолке летали мотыльки, хлопали крылышками, грохотали. Я им крикнула, чтоб потише, и спросила, что в банке. Баба Вова ответила:
— Консервация, — взяла банку и понесла в кладовку. Я пошла за ней следом. Там на полках стояли банки. Много банок.
Из одной на меня посмотрела Тонька. Мы встретились взглядом с бабой Вовой. Она все знала. Я стала кричать. Да как же так! Да как она могла. В другой банке было — сердце. В третьей — радость. Из четвертой — выглядывал Глеб. В пятой — лежали пирожки. Она законсервировала их все. Свои чувства.
С потолка свесилась веревка. И я вдруг увидела бабу Вову там наверху в петле. Она раскачивалась и все говорила: «Еще не время». Потом лихо спрыгнула на пол, осушила очередной стакан, пошатнулась и сказала, обдавая кипятком очередную банку:
— Иди. У меня еще полно консервации.
Окно небольшое, половинка, чтоб хоть немного света проходило днем, а ночью не хватало воздуха. Жуть, как не хватало. Было жарко и душно, я совсем запьянела. И стала плакать. Я еще ни разу не плакала со смерти бабушки. Вот только сейчас. Кажется, поняла.
Год незаметных вещей. Май.
Май утопал в сирени. Не помню уже давно, чтобы утром просыпалась от её запаха. В сирени утопали все парки и улицы, а люди заботливо советовали друг другу, как нужно аккуратно срезать сирень. Не рвать. Я себе не оторвала ни одной веточки. Не принесла домой. Выходила во двор и просто стояла рядом, чтобы запомнить этот воздух, звенящий сиренью.
Во мне что-то меняется. Будто чувствую, что приземлилась. Связь с землёй чувствую. Всё чаще хочется «в деревню, в глушь…». Всё чаще думаю о том, как много уже пройдено, и ничего решительно ничего не сделано. Помню, как читала в книге Виктора Шкловского об Эйзенштейне, когда он побывал в его квартире после смерти: «Квартира полна чёткими, печальными призраками неосуществлённого». А мне страшно оставить после себя только лишь этих «призраков». Нужно непременно что-то делать.
А пока я пытаюсь быть спокойной мамой. Моя давняя подруга Аня Пешкова, которая по совместительству прекрасный фотограф, согласилась поснимать меня с моими сорванцами в сиреневом саду. Как только она их вынесла?
Фотограф: Аня Пешкова
Каждое утро я начинаю с какао. Сначала варю детям, потом — себе. Им — непременно с зефирками, чтобы сверху была пушистая белоснежная шапка, подцепляешь ложкой словно невесомое облако. Себе нашла новый рецепт bulletproof cacao. Иногда его достаточно, чтобы заменить весь завтрак. Варю на кокосовом молоке, добавляю щепотку специй, чайную ложку микса чаги, рейши и кордицепса, 2 чайные ложки какао, кокосовое масло и ложечку масла гхи. Наконец-то, нашла идеальное масло гхи. Заказала у Светы Астрединовой на пробу маленькую баночку, так распробовала, что уже впору покупать большую. И, конечно, не мыслю уже давно какао без биоаром Alchemilla. Сейчас мой фаворит — Marnier, с нотками бергамота и цитрусовых.
Открыла сезон мороженого в любимой джелатерии My Gelato. По-прежнему стараюсь ограничивать сладости в рационе, поэтому мой читмил обычно в выходные, но уж тогда не отказываю себе, ем сразу три шарика! Мои любимые вкусы: клубника-базилик и горгонзола, а в третьем проявляю непостоянство.
А дома в мае мальчики почему-то постоянно хотели блины. И вот я вместо стихов пекла блины, но думаю, может, потом они будут помнить эти блинчики с какао по утрам, и чем-то им повеет неуловимо радостным из детства. Я так помню бабушкины сырники. Никто и никогда не смог их повторить.
Сходили с Никушкой на спектакль «Айболит» в Домик Фанни-Белл. Это, пожалуй, их самый сюрный спектакль. Я уже по второму разу смотрю. Сначала ходили на них с Айком, теперь ходим с Ником. Я смотрю и как зритель и как режиссёр, и, конечно, у них невероятно талантливо всё сделано.
Вечерами и в выходные гуляем часто на площадке Салют в Парке Горького. Полюбилась мальчишкам. Я-то больше люблю бродить в Нескучном саду, но им по душе лазилки, горки и фонтаны.
Самым большим впечатлением месяца стала выставка «Лондонская школа» в Пушкинском. Признаться, я до этого вообще особо не знала о творчестве этих художников. Для меня стало открытием, что внук Фрейда Люсьен Фрейд стал великим художником. Картины у него очень телесные, осязаемые, такие, что становится не по себе, хочется отвести взгляд. Помимо него, были представлены работы Фрэнсиса Бэкона, Майкла Эндрюса, Р.Б. Китая и других. Очень странные, необычные.
Ложусь в постель, закрываю глаза, слова выстраиваются в ряд и говорят, говорят, говорят, раны бередят, не дают заснуть. Стоит одеяло откинуть — радуются, пляшут, в буквы разлетаются, хвостиками машут. Собираю обратно в слова, получается е-рун-да. Достаю блокнот, начинаю писать, разъезжаются — не туда. Слушай, вслушивайся, пиши. Некогда. То есть когда-то, да? Или некогда — никогда?
Пока-пока, май.
МЕДИТАЦИИ
Рассказ «Консервация»
Я пишу цикл рассказов «Когда бабушка была жива», о разных судьбах женщин, в том числе о насилии над женщинами. И в каждом таком рассказе есть элементы магического реализма, и моя версия того, как бы моя бабушка проявляла себя в предложенных обстоятельствах. Первый свой рассказ выкладываю на ваш суд, пока идет суд на сестрами Хачатурян. Хочу, чтобы как можно больше женщин, моих soul sisters, задумались над тем, что происходит. Это не какая-то там посторонняя история. Это касается всех нас. Но сразу предупреждаю, рассказ очень тяжелый.
В окошке на минус первом этаже шел свет. Под ногами расстелилась крохотная кухня. Я смотрела, как она обдавала кипятком банки и закручивала крышки мощными руками. По ее лицу струился пот, она искусно выпускала дым, зажимая губами папироску. Баба Вова. Так ее звали дети нашего двора. На самом деле, ее звали Владилена, в честь Владимира Ильича Ленина, но Владиленой от нее и не пахло, ни Владой, ни даже Леной. Великанша с 42 размером ноги, с пальцами на ногах с мою ладонь, потрескавшимися пятками и желтыми ногтями. Она ходила босиком, и пепел падал прямо на пол. Вдруг вместе с потом по ее лицу скатилась слеза и упала в банку. Плюх. Я точно знаю. Я слышала. Она оглянулась по сторонам, не заметил ли кто. Я сделала 2 шага назад в темноту. Под моей ногой скрипнула сухая ветка и баба Вова заорала: «А, ну иди сюда!» Я хотела убежать, но стояла, словно пришпиленная. Она пошарила руками в темноте, схватила за ноги и втащила меня внутрь.
— Что надо? — спросила она.
— Я просто хотела вам сказать, — робким голосом отвечала я.
— Бабушка умерла? — перебила меня она,
— В том году. Я потому к вам не приходила, — продолжила я.
— Я знаю. Я ее уже закрутила, — завинчивая очередную банку, сказала баба Вова.
Я оглянулась. Мне всегда казалось, что у них в доме должно быть грязно. Пахло перегаром и сигаретным дымом, но в доме было чисто. Все было старое, обветшалое, но чистое. Жили они в полуподвальном помещении для дворничих.
— Сядь, — подвинула она мне табуретку, налила в стакан водки и протянула, — пей.
— Водка? — спросила я.
— Спирт, — баба Вова осушила стакан и посмотрела на меня стеклянным глазом, — разведенный.
Говорят, глаз ей выбил какой-то мужик по пьяни. Я съежилась. Я сегодня была на ринге. Там ее Саньке снесли голову, свернули. Я боялась смотреть ей в глаза. Я на Саньку поставила деньги. Много. Проиграла. Баба Вова отрезала ломоть хлеба, потерла чесноком корочку, потянула носом, оторвала кусок и протянула мне. Я все еще держала в руках стакан со спиртом, не решаясь выпить.
Саньку я знала с детства. Но с ним, как и с другими ее детьми, никто в нашем дворе не дружил. Неблагополучные. Утром баба Вова мела двор, днем — работала на ликеро-водочном, а после смены — шла мыть посуду в местную забегаловку. Собирала с тарелок объедки и несла домой, прокормить детей. У нее их было пятеро. Старшие близнецы: Лера с Валерой. Лера чудом попала в гимнастику, а там ее заприметил Гарри. Ему было 35, ей — 13. Он любил ее по-всякому, и как только ей стукнуло 18, женился и увез в Америку. Так что Лерка устроилась, а Валерка спился. В школу не ходил, читать не умел, помогал мужикам в гараже. Так его и звали: «Валерка принеси-подай». Средние Санька и Глеб. Глеб в 5 лет упал с качели. Это мы ее развинтили, и когда она описала солнышко вокруг своей оси, разлетелась на хрен. Стояли, мертвые от страха, под деревом, и смотрели, как он летит. Оземь. Плашмя. Мы разбежались как крысы и молча сидели по норам. Он сломал позвоночник. Умер быстро, не приходя в сознание, один. Мы ж убежали. А Санька стал боксером. Самым крутым в районе.
Моя бабушка одна жалела ее. В выходные жарила пирожки с печенью, клала в эмалированную миску, накрывала вафельным полотенцем и посылала меня к ним. В соседний дом. Я боялась бабу Вову. Подкрадывалась к двери, никогда не звонила, стояла подле, пока Баба Вова сама не открывала. Видно чувствовала запах. Брала и никогда не говорила спасибо. Я никак не могла понять, зачем бабушка посылает меня к ним. Но бабушка только кивала и говорила: «Вырастешь — поймешь».
Я выросла, бабушки уже год как не было, но я так и не поняла. В этой старой двухкомнатной квартире, чудом умещались они все. Спали на полу, раскатывали матрасы и ложились. Иначе, говорит, не помещались. Я залпом выпила. Меня мутило от запаха спирта и папирос. Отца у них не было. И дети были то ли от одного, то ли от всех разных отцов. Никто не знал. Младшая Тонька была чудной. Говорят, от того, что баба Вова сильно пила во время беременности. Однажды парни на площадке позвали Тоньку, напоили и попросили раздеться, она-глупая разделась и танцевала перед ними. А потом они ее все имели. По кругу. Тонька не плакала. Тонька только просила: «Не говорите Саньке. Он вас убьет. Его посадят. Мамка с ума сойдет». Тонька не плакала. Тонька приходила на площадку и в детском домике всем давала, а ей давали конфеты в ответ. Тоньке было двенадцать лет. Она любила ириски.
Баба Вова подлила мне спирта. Я машинально выпила. Я смотрела на банку в ее руках. Из нее на меня смотрел Санька. Махал рукой и улыбался. Вокруг лампочки на потолке летали мотыльки, хлопали крылышками, грохотали. Я им крикнула, чтоб потише, и спросила, что в банке. Баба Вова ответила:
— Консервация, — взяла банку и понесла в кладовку. Я пошла за ней следом. Там на полках стояли банки. Много банок.
Из одной на меня посмотрела Тонька. Мы встретились взглядом с бабой Вовой. Она все знала. Я стала кричать. Да как же так! Да как она могла. В другой банке было — сердце. В третьей — радость. Из четвертой — выглядывал Глеб. В пятой — лежали пирожки. Она законсервировала их все. Свои чувства.
С потолка свесилась веревка. И я вдруг увидела бабу Вову там наверху в петле. Она раскачивалась и все говорила: «Еще не время». Потом лихо спрыгнула на пол, осушила очередной стакан, пошатнулась и сказала, обдавая кипятком очередную банку:
— Иди. У меня еще полно консервации.
Окно небольшое, половинка, чтоб хоть немного света проходило днем, а ночью не хватало воздуха. Жуть, как не хватало. Было жарко и душно, я совсем запьянела. И стала плакать. Я еще ни разу не плакала со смерти бабушки. Вот только сейчас. Кажется, поняла.
Год незаметных вещей. Май.
Май утопал в сирени. Не помню уже давно, чтобы утром просыпалась от её запаха. В сирени утопали все парки и улицы, а люди заботливо советовали друг другу, как нужно аккуратно срезать сирень. Не рвать. Я себе не оторвала ни одной веточки. Не принесла домой. Выходила во двор и просто стояла рядом, чтобы запомнить этот воздух, звенящий сиренью.
Во мне что-то меняется. Будто чувствую, что приземлилась. Связь с землёй чувствую. Всё чаще хочется «в деревню, в глушь…». Всё чаще думаю о том, как много уже пройдено, и ничего решительно ничего не сделано. Помню, как читала в книге Виктора Шкловского об Эйзенштейне, когда он побывал в его квартире после смерти: «Квартира полна чёткими, печальными призраками неосуществлённого». А мне страшно оставить после себя только лишь этих «призраков». Нужно непременно что-то делать.
А пока я пытаюсь быть спокойной мамой. Моя давняя подруга Аня Пешкова, которая по совместительству прекрасный фотограф, согласилась поснимать меня с моими сорванцами в сиреневом саду. Как только она их вынесла?
Фотограф: Аня Пешкова
Каждое утро я начинаю с какао. Сначала варю детям, потом — себе. Им — непременно с зефирками, чтобы сверху была пушистая белоснежная шапка, подцепляешь ложкой словно невесомое облако. Себе нашла новый рецепт bulletproof cacao. Иногда его достаточно, чтобы заменить весь завтрак. Варю на кокосовом молоке, добавляю щепотку специй, чайную ложку микса чаги, рейши и кордицепса, 2 чайные ложки какао, кокосовое масло и ложечку масла гхи. Наконец-то, нашла идеальное масло гхи. Заказала у Светы Астрединовой на пробу маленькую баночку, так распробовала, что уже впору покупать большую. И, конечно, не мыслю уже давно какао без биоаром Alchemilla. Сейчас мой фаворит — Marnier, с нотками бергамота и цитрусовых.
Открыла сезон мороженого в любимой джелатерии My Gelato. По-прежнему стараюсь ограничивать сладости в рационе, поэтому мой читмил обычно в выходные, но уж тогда не отказываю себе, ем сразу три шарика! Мои любимые вкусы: клубника-базилик и горгонзола, а в третьем проявляю непостоянство.
А дома в мае мальчики почему-то постоянно хотели блины. И вот я вместо стихов пекла блины, но думаю, может, потом они будут помнить эти блинчики с какао по утрам, и чем-то им повеет неуловимо радостным из детства. Я так помню бабушкины сырники. Никто и никогда не смог их повторить.
Сходили с Никушкой на спектакль «Айболит» в Домик Фанни-Белл. Это, пожалуй, их самый сюрный спектакль. Я уже по второму разу смотрю. Сначала ходили на них с Айком, теперь ходим с Ником. Я смотрю и как зритель и как режиссёр, и, конечно, у них невероятно талантливо всё сделано.
Вечерами и в выходные гуляем часто на площадке Салют в Парке Горького. Полюбилась мальчишкам. Я-то больше люблю бродить в Нескучном саду, но им по душе лазилки, горки и фонтаны.
Самым большим впечатлением месяца стала выставка «Лондонская школа» в Пушкинском. Признаться, я до этого вообще особо не знала о творчестве этих художников. Для меня стало открытием, что внук Фрейда Люсьен Фрейд стал великим художником. Картины у него очень телесные, осязаемые, такие, что становится не по себе, хочется отвести взгляд. Помимо него, были представлены работы Фрэнсиса Бэкона, Майкла Эндрюса, Р.Б. Китая и других. Очень странные, необычные.
Ложусь в постель, закрываю глаза, слова выстраиваются в ряд и говорят, говорят, говорят, раны бередят, не дают заснуть. Стоит одеяло откинуть — радуются, пляшут, в буквы разлетаются, хвостиками машут. Собираю обратно в слова, получается е-рун-да. Достаю блокнот, начинаю писать, разъезжаются — не туда. Слушай, вслушивайся, пиши. Некогда. То есть когда-то, да? Или некогда — никогда?
Пока-пока, май.
ТЕОРИЯ
Рассказ «Консервация»
Я пишу цикл рассказов «Когда бабушка была жива», о разных судьбах женщин, в том числе о насилии над женщинами. И в каждом таком рассказе есть элементы магического реализма, и моя версия того, как бы моя бабушка проявляла себя в предложенных обстоятельствах. Первый свой рассказ выкладываю на ваш суд, пока идет суд на сестрами Хачатурян. Хочу, чтобы как можно больше женщин, моих soul sisters, задумались над тем, что происходит. Это не какая-то там посторонняя история. Это касается всех нас. Но сразу предупреждаю, рассказ очень тяжелый.
В окошке на минус первом этаже шел свет. Под ногами расстелилась крохотная кухня. Я смотрела, как она обдавала кипятком банки и закручивала крышки мощными руками. По ее лицу струился пот, она искусно выпускала дым, зажимая губами папироску. Баба Вова. Так ее звали дети нашего двора. На самом деле, ее звали Владилена, в честь Владимира Ильича Ленина, но Владиленой от нее и не пахло, ни Владой, ни даже Леной. Великанша с 42 размером ноги, с пальцами на ногах с мою ладонь, потрескавшимися пятками и желтыми ногтями. Она ходила босиком, и пепел падал прямо на пол. Вдруг вместе с потом по ее лицу скатилась слеза и упала в банку. Плюх. Я точно знаю. Я слышала. Она оглянулась по сторонам, не заметил ли кто. Я сделала 2 шага назад в темноту. Под моей ногой скрипнула сухая ветка и баба Вова заорала: «А, ну иди сюда!» Я хотела убежать, но стояла, словно пришпиленная. Она пошарила руками в темноте, схватила за ноги и втащила меня внутрь.
— Что надо? — спросила она.
— Я просто хотела вам сказать, — робким голосом отвечала я.
— Бабушка умерла? — перебила меня она,
— В том году. Я потому к вам не приходила, — продолжила я.
— Я знаю. Я ее уже закрутила, — завинчивая очередную банку, сказала баба Вова.
Я оглянулась. Мне всегда казалось, что у них в доме должно быть грязно. Пахло перегаром и сигаретным дымом, но в доме было чисто. Все было старое, обветшалое, но чистое. Жили они в полуподвальном помещении для дворничих.
— Сядь, — подвинула она мне табуретку, налила в стакан водки и протянула, — пей.
— Водка? — спросила я.
— Спирт, — баба Вова осушила стакан и посмотрела на меня стеклянным глазом, — разведенный.
Говорят, глаз ей выбил какой-то мужик по пьяни. Я съежилась. Я сегодня была на ринге. Там ее Саньке снесли голову, свернули. Я боялась смотреть ей в глаза. Я на Саньку поставила деньги. Много. Проиграла. Баба Вова отрезала ломоть хлеба, потерла чесноком корочку, потянула носом, оторвала кусок и протянула мне. Я все еще держала в руках стакан со спиртом, не решаясь выпить.
Саньку я знала с детства. Но с ним, как и с другими ее детьми, никто в нашем дворе не дружил. Неблагополучные. Утром баба Вова мела двор, днем — работала на ликеро-водочном, а после смены — шла мыть посуду в местную забегаловку. Собирала с тарелок объедки и несла домой, прокормить детей. У нее их было пятеро. Старшие близнецы: Лера с Валерой. Лера чудом попала в гимнастику, а там ее заприметил Гарри. Ему было 35, ей — 13. Он любил ее по-всякому, и как только ей стукнуло 18, женился и увез в Америку. Так что Лерка устроилась, а Валерка спился. В школу не ходил, читать не умел, помогал мужикам в гараже. Так его и звали: «Валерка принеси-подай». Средние Санька и Глеб. Глеб в 5 лет упал с качели. Это мы ее развинтили, и когда она описала солнышко вокруг своей оси, разлетелась на хрен. Стояли, мертвые от страха, под деревом, и смотрели, как он летит. Оземь. Плашмя. Мы разбежались как крысы и молча сидели по норам. Он сломал позвоночник. Умер быстро, не приходя в сознание, один. Мы ж убежали. А Санька стал боксером. Самым крутым в районе.
Моя бабушка одна жалела ее. В выходные жарила пирожки с печенью, клала в эмалированную миску, накрывала вафельным полотенцем и посылала меня к ним. В соседний дом. Я боялась бабу Вову. Подкрадывалась к двери, никогда не звонила, стояла подле, пока Баба Вова сама не открывала. Видно чувствовала запах. Брала и никогда не говорила спасибо. Я никак не могла понять, зачем бабушка посылает меня к ним. Но бабушка только кивала и говорила: «Вырастешь — поймешь».
Я выросла, бабушки уже год как не было, но я так и не поняла. В этой старой двухкомнатной квартире, чудом умещались они все. Спали на полу, раскатывали матрасы и ложились. Иначе, говорит, не помещались. Я залпом выпила. Меня мутило от запаха спирта и папирос. Отца у них не было. И дети были то ли от одного, то ли от всех разных отцов. Никто не знал. Младшая Тонька была чудной. Говорят, от того, что баба Вова сильно пила во время беременности. Однажды парни на площадке позвали Тоньку, напоили и попросили раздеться, она-глупая разделась и танцевала перед ними. А потом они ее все имели. По кругу. Тонька не плакала. Тонька только просила: «Не говорите Саньке. Он вас убьет. Его посадят. Мамка с ума сойдет». Тонька не плакала. Тонька приходила на площадку и в детском домике всем давала, а ей давали конфеты в ответ. Тоньке было двенадцать лет. Она любила ириски.
Баба Вова подлила мне спирта. Я машинально выпила. Я смотрела на банку в ее руках. Из нее на меня смотрел Санька. Махал рукой и улыбался. Вокруг лампочки на потолке летали мотыльки, хлопали крылышками, грохотали. Я им крикнула, чтоб потише, и спросила, что в банке. Баба Вова ответила:
— Консервация, — взяла банку и понесла в кладовку. Я пошла за ней следом. Там на полках стояли банки. Много банок.
Из одной на меня посмотрела Тонька. Мы встретились взглядом с бабой Вовой. Она все знала. Я стала кричать. Да как же так! Да как она могла. В другой банке было — сердце. В третьей — радость. Из четвертой — выглядывал Глеб. В пятой — лежали пирожки. Она законсервировала их все. Свои чувства.
С потолка свесилась веревка. И я вдруг увидела бабу Вову там наверху в петле. Она раскачивалась и все говорила: «Еще не время». Потом лихо спрыгнула на пол, осушила очередной стакан, пошатнулась и сказала, обдавая кипятком очередную банку:
— Иди. У меня еще полно консервации.
Окно небольшое, половинка, чтоб хоть немного света проходило днем, а ночью не хватало воздуха. Жуть, как не хватало. Было жарко и душно, я совсем запьянела. И стала плакать. Я еще ни разу не плакала со смерти бабушки. Вот только сейчас. Кажется, поняла.
Год незаметных вещей. Май.
Май утопал в сирени. Не помню уже давно, чтобы утром просыпалась от её запаха. В сирени утопали все парки и улицы, а люди заботливо советовали друг другу, как нужно аккуратно срезать сирень. Не рвать. Я себе не оторвала ни одной веточки. Не принесла домой. Выходила во двор и просто стояла рядом, чтобы запомнить этот воздух, звенящий сиренью.
Во мне что-то меняется. Будто чувствую, что приземлилась. Связь с землёй чувствую. Всё чаще хочется «в деревню, в глушь…». Всё чаще думаю о том, как много уже пройдено, и ничего решительно ничего не сделано. Помню, как читала в книге Виктора Шкловского об Эйзенштейне, когда он побывал в его квартире после смерти: «Квартира полна чёткими, печальными призраками неосуществлённого». А мне страшно оставить после себя только лишь этих «призраков». Нужно непременно что-то делать.
А пока я пытаюсь быть спокойной мамой. Моя давняя подруга Аня Пешкова, которая по совместительству прекрасный фотограф, согласилась поснимать меня с моими сорванцами в сиреневом саду. Как только она их вынесла?
Фотограф: Аня Пешкова
Каждое утро я начинаю с какао. Сначала варю детям, потом — себе. Им — непременно с зефирками, чтобы сверху была пушистая белоснежная шапка, подцепляешь ложкой словно невесомое облако. Себе нашла новый рецепт bulletproof cacao. Иногда его достаточно, чтобы заменить весь завтрак. Варю на кокосовом молоке, добавляю щепотку специй, чайную ложку микса чаги, рейши и кордицепса, 2 чайные ложки какао, кокосовое масло и ложечку масла гхи. Наконец-то, нашла идеальное масло гхи. Заказала у Светы Астрединовой на пробу маленькую баночку, так распробовала, что уже впору покупать большую. И, конечно, не мыслю уже давно какао без биоаром Alchemilla. Сейчас мой фаворит — Marnier, с нотками бергамота и цитрусовых.
Открыла сезон мороженого в любимой джелатерии My Gelato. По-прежнему стараюсь ограничивать сладости в рационе, поэтому мой читмил обычно в выходные, но уж тогда не отказываю себе, ем сразу три шарика! Мои любимые вкусы: клубника-базилик и горгонзола, а в третьем проявляю непостоянство.
А дома в мае мальчики почему-то постоянно хотели блины. И вот я вместо стихов пекла блины, но думаю, может, потом они будут помнить эти блинчики с какао по утрам, и чем-то им повеет неуловимо радостным из детства. Я так помню бабушкины сырники. Никто и никогда не смог их повторить.
Сходили с Никушкой на спектакль «Айболит» в Домик Фанни-Белл. Это, пожалуй, их самый сюрный спектакль. Я уже по второму разу смотрю. Сначала ходили на них с Айком, теперь ходим с Ником. Я смотрю и как зритель и как режиссёр, и, конечно, у них невероятно талантливо всё сделано.
Вечерами и в выходные гуляем часто на площадке Салют в Парке Горького. Полюбилась мальчишкам. Я-то больше люблю бродить в Нескучном саду, но им по душе лазилки, горки и фонтаны.
Самым большим впечатлением месяца стала выставка «Лондонская школа» в Пушкинском. Признаться, я до этого вообще особо не знала о творчестве этих художников. Для меня стало открытием, что внук Фрейда Люсьен Фрейд стал великим художником. Картины у него очень телесные, осязаемые, такие, что становится не по себе, хочется отвести взгляд. Помимо него, были представлены работы Фрэнсиса Бэкона, Майкла Эндрюса, Р.Б. Китая и других. Очень странные, необычные.
Ложусь в постель, закрываю глаза, слова выстраиваются в ряд и говорят, говорят, говорят, раны бередят, не дают заснуть. Стоит одеяло откинуть — радуются, пляшут, в буквы разлетаются, хвостиками машут. Собираю обратно в слова, получается е-рун-да. Достаю блокнот, начинаю писать, разъезжаются — не туда. Слушай, вслушивайся, пиши. Некогда. То есть когда-то, да? Или некогда — никогда?